Евгений Замятин. Мы - страница 4


кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу -- то есть наше

счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову -- этика,

неэтика... Ну, да ладно; словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при

этом тон серьезнейший... понимаете? Штучка, а?

Ну еще бы не понять. Помню, я подумал: "Такая у него нелепая,

асимметричная внешность и такой правильно мыслящий ум". И оттого он так

близок мне -- настоящему мне (я все же считаю прежнего себя -- настоящим,

все теперешнее -- это, конечно, только болезнь).

R, очевидно, прочел это у меня на лбу, обнял меня за плечи, захохотал.

-- Ах вы... Адам! Да, кстати, насчет Евы...

Он порылся в кармане, вытащил записную книжку, перелистал.

-- Послезавтра... нет: через два дня -- у О розовый талон к вам. Так

как вы? По-прежнему? Хотите, чтобы она...

-- Ну да, ясно.

-- Так и скажу. А то сама она, видите ли, стесняется... Такая, я вам

скажу, история! Меня она только так, розово-талонно, а вас... И не говорит,

что это четвертый влез в наш треугольник. Кто -- кайтесь, греховодник, ну?

Во мне взвился занавес, и -- шелест шелка, зеленый флакон, губы... И ни

к чему, некстати -- у меня вырвалось (если бы я удержался!):

-- А скажите: вам когда-нибудь случалось пробовать никотин или

алкоголь?

R подобрал губы, поглядел на меня исподлобья. Я совершенно ясно слышал

его мысли: "Приятель-то ты приятель... А все-таки..." И ответ:

-- Да как сказать? Собственно -- нет. Но я знал одну женщину...

-- I, -- закричал я.

-- Как... вы -- вы тоже с нею? -- налился смехом, захлебнулся и сейчас

брызнет.

Зеркало у меня висело так, что смотреться в него надо было через стол:

отсюда, с кресла, я видел только свой лоб и брови.

И вот я -- настоящий -- увидел в зеркале исковерканную прыгающую прямую

бровей, и я настоящий -- услышал дикий, отвратительный крик:

-- Что "тоже"? Нет: что такое "тоже"? Нет -- я требую.

Распяленные негрские губы. Вытаращенные глаза... Я -- настоящий крепко

схватил за шиворот этого Другого себя -- дикого, лохматого, тяжело дышащего.

Я -- настоящий -- сказал ему, R:

-- Простите меня, ради Благодетеля. Я совсем болен, не сплю. Не

понимаю, что со мной...

Толстые губы мимолетно усмехнулись:

-- Да-да-да! Я понимаю -- я понимаю! Мне все это знакомо... разумеется,

теоретически. Прощайте!

В дверях повернулся черным мячиком -- назад к столу, бросил на стол

книгу:

-- Последняя моя... Нарочно принес -- чуть не забыл. Прощайте... -- "п"

брызнуло в меня, укатился...

Я -- один. Или вернее: наедине с этим, другим "я". Я -- в кресле, и,

положив нога на ногу, из какого-то "там" с любопытством гляжу, как я -- я же

-- корчусь на кровати.

Отчего -- ну отчего целых три года я и О -- жили так дружески -- и

вдруг теперь одно только слово о той, об... Неужели все это сумасшествие --

любовь, ревность -- не только в идиотских древних книжках? И главное -- я!

Уравнения, формулы, цифры -- и... это -- ничего не понимаю! Ничего... Завтра

же пойду к R и скажу, что -- --

Неправда: не пойду. И завтра, и послезавтра -- никогда больше не пойду.

Не могу, не хочу его видеть. Конец! Треугольник наш -- развалился.

Я -- один. Вечер. Легкий туман. Небо задернуто молочно-золотистой

тканью, если бы знать: что там -- выше? И если бы знать: кто -- я, какой --

я?


Запись 12-я.


Конспект:


^ ОГРАНИЧЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ. АНГЕЛ. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПОЭЗИИ.


Мне все же кажется -- я выздоровею, я могу выздороветь. Прекрасно спал.

Никаких этих снов или иных болезненных явлений. Завтра придет ко мне милая

О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг. Я не боюсь этого

слова -- "ограниченность": работа высшего, что есть в человеке -- рассудка

-- сводится именно к непрерывному ограничению бесконечности, к раздроблению

бесконечности на удобные, легко переваримые порции -- дифференциалы. В этом

именно божественная красота моей стихии -- математики. И вот понимания этой

самой красоты как раз и не хватает той. Впрочем, это так -- случайная

ассоциация.

Все это -- под мерный, метрический стук колес подземной дороги. Я про

себя скандирую колеса -- и стихи (его вчерашняя книга). И чувствую: сзади,

через плечо, осторожно перегибается кто-то и заглядывает в развернутую

страницу. Не оборачиваясь, одним только уголком глаза я вижу: розовые,

распростертые крылья-уши, двоякоизогнутое... он! Не хотелось мешать ему -- и

я сделал вид, что не заметил. Как он очутился тут -- не знаю: когда я входил

в вагон -- его как будто не было.

Это незначительное само по себе происшествие особенно хорошо

подействовало на меня, я бы сказал: укрепило. Так приятно чувствовать чей-то

зоркий глаз, любовно охраняющий от малейшей ошибки, от малейшего неверного

шага. Пусть это звучит несколько сентиментально, но мне приходит в голову

опять все та же аналогия: ангелы-хранители, о которых мечтали древние. Как

много из того, о чем они только мечтали, в нашей жизни материализовалось.

В тот момент, когда я ощутил ангела-хранителя у себя за спиной, я

наслаждался сонетом, озаглавленным "Счастье". Думаю -- не ошибусь, если

скажу, что это редкая по красоте и глубине мысли вещь. Вот первые четыре

строчки:


Вечно влюбленные дважды два,

Вечно слитые в страстном четыре,

Самые жаркие любовники в мире --

Неотрывающиеся дважды два...


И дальше все об этом: о мудром, вечном счастье таблицы умножения.

Всякий подлинный поэт -- непременно Колумб. Америка и до Колумба

существовала века, но только Колумб сумел отыскать ее. Таблица умножения и

до R-13 существовала века, но только R-13 сумел в девственной чаще цифр

найти новое Эльдорадо. В самом деле: есть ли где счастье мудрее,

безоблачнее, чем в этом чудесном мире. Сталь -- ржавеет; древний Бог --

создал древнего, т. е. способного ошибаться человека -- и, следовательно,

сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда

-- понимаете: никогда -- не ошибается. И нет счастливее цифр, живущих по

стройным вечным зако нам таблицы умножения. Ни колебаний, ни заблуждений.

Истина -- одна, и истинный путь -- один; и эта истина -- дважды два, и этот

истинный путь -- четыре. И разве не абсурдом было бы, если бы эти счастливо,

идеально перемноженные двойки -- стали думать о какой-то свободе, т. е. ясно

-- об ошибке? Для меня -- аксиома, что R-13 сумел схватить самое основное,

самое...

Тут я опять почувствовал -- сперва на своем затылке, потом на левом ухе

-- теплое, нежное дуновение ангела-хранителя. Он явно приметил, что книга на

коленях у меня -- уже закрыта и мысли мои -- далеко. Что ж, я хоть сейчас

готов развернуть перед ним страницы своего мозга: это такое спокойное,

отрадное чувство. Помню: я даже оглянулся, я настойчиво, просительно

посмотрел ему в глаза, но он не понял -- или не захотел понять -- он ни о

чем меня не спросил... Мне остается одно: все рассказывать вам, неведомые

мои читатели (сейчас вы для меня так же дороги, и близки, и недосягаемы --

как был он в тот момент).

Вот был мой путь: от части к целому; часть -- R-13, величественное

целое -- наш Институт Государственных Поэтов и Писателей. Я думал: как могло

случиться, что древним не бросалась в глаза вся нелепость их литературы и

поэзии. Огромнейшая великолепная сила художественного слова -- тратилась

совершенно зря. Просто смешно: всякий писал -- о чем ему вздумается. Так же

смешно и нелепо, как то, что море у древних круглые сутки тупо билось о

берег, и заключенные в волнах силлионы килограммометров -- уходили только на

подогревание чувств у влюбленных. Мы из влюбленного шепота волн -- добыли

электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя -- мы сделали домашнее

животное: и точно так же у нас приручена и оседлана когда-то дикая стихия

поэзии. Теперь поэзия -- уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия --

государственная служба, поэзия -- полезность,

Наши знаменитые "Математические Нонны": без них -- разве могли бы мы в

школе так искренне и нежно полюбить четыре правила арифметики? А "Шипы" --

это классический образ: Хранители -- шипы на розе, охраняющие нежный

Государственный Цветок от грубых касаний... Чье каменное сердце останется

равнодушным при виде невинных детских уст, лепечущих как молитву: "Злой

мальчик розу хвать рукой. Но шип стальной кольнул иглой, шалун -- ой, ой --

бежит домой" и так далее? А "Ежедневные оды Благодетелю"? Кто, прочитав их,

не склонится набожно перед самоотверженным трудом этого Нумера из Нумеров? А

жуткие красные "Цветы Судебных приговоров"? А бессмертная трагедия

"Опоздавший на работу"? А настольная книга "Стансов о половой гигиене"?

Вся жизнь во всей ее сложности и красоте -- навеки зачеканена в золоте

слов.

Наши поэты уже не витают более в эмпиреях: они спустились на землю; они

с нами в ногу идут под строгий механический марш Музыкального Завода; их

лира -- утренний шорох электрических зубных щеток и грозный треск искр в

Машине Благодетеля, и величественное эхо Гимна Единому Государству, и

интимный звон хрустально-сияющей ночной вазы, и волнующий треск падающих

штор, и веселые голоса новейшей поваренной книги, и еле слышный шепот

уличных мембран.

Наши боги -- здесь, с нами -- в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной;

боги стали, как мы: эрго -- мы стали, как боги. И к вам, неведомые мои

планетные читатели, к вам мы придем, чтобы сделать вашу жизнь

божественно-разумной и точной, как наша...


Запись 13-я.


Конспект:


^ ТУМАН. ТЫ. СОВЕРШЕННО НЕЛЕПОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ.


На заре проснулся -- в глаза мне розовая, крепкая твердь. Все хорошо,

кругло. Вечером придет О. Я -- несомненно уже здоров. Улыбнулся, заснул.

Утренний звонок -- встаю -- и совсем другое: сквозь стекла потолка,

стен, всюду, везде, насквозь -- туман. Сумасшедшие облака, все тяжелее -- и

легче, и ближе, и уже нет границ между землею и небом, все летит, тает,

падает, не за что ухватиться. Нет больше Домов: стеклянные стены

распустились в тумане, как кристаллики соли в воде. Если посмотреть с

тротуара -- темные фигуры людей в домах -- как взвешенные частицы в

бредовом, молочном растворе -- повисли низко, и выше, и еще выше -- в

десятом этаже. И все дымится -- может быть, какой-то неслышно бушующий

пожар.

Ровно в 11.45: я тогда нарочно взглянул на часы -- чтоб ухватиться за

цифры -- чтоб спасли хоть цифры.

В 11.45, перед тем как идти на обычные, согласно Часовой Скрижали,

занятия физическим трудом, я забежал к себе в комнату. Вдруг телефонный

звонок, голос -- длинная, медленная игла в сердце:

-- Ага, вы дома? Очень рада. Ждите меня на углу. Мы с вами

отправимся... ну, там увидите куда.

-- Вы отлично знаете: я сейчас иду на работу.

-- Вы отлично знаете, что сделаете так, как я вам говорю. До свидания.

Через две минуты...

Через две минуты я стоял на углу. Нужно же было показать ей, что мною

управляет Единое Государство, а не она. "Так, как я вам говорю..." И ведь

уверена: слышно по голосу. Ну, сейчас я поговорю с ней по-настоящему...

Серые, из сырого тумана сотканные юнифы торопливо существовали возле

меня секунду и неожиданно растворялись в туман. Я не отрывался от часов, я

был -- острая, дрожащая секундная стрелка. Восемь, десять минут... Без трех,

без двух двенадцать...

Конечно. На работу -- я уже опоздал. Как я ее ненавижу. Но надо же мне

было показать...

На углу в белом тумане -- кровь -- разрез острым ножом -- губы.

-- Я, кажется, задержала вас. Впрочем, все равно. Теперь вам поздно

уже.

Как я ее -- == впрочем, да: поздно уж.

Я молча смотрел на губы. Все женщины -- губы, одни губы. Чьи-то

розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду

назад их не было, и только вот сейчас -- ножом, -- и еще каплет сладкая

кровь.

Ближе -- прислонилась ко мне плечом -- и мы одно, из нее переливается в

меня -- и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до

боли сладким ударом сердца. И такая радость покориться этому "нужно".

Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному

закону -- и впиться в магнит. Камню, брошенному вверх, секунду поколебаться

-- и потом стремглав вниз, наземь. И человеку, после агонии, наконец

вздохнуть последний раз -- и умереть.

Помню: я улыбнулся растерянно и ни к чему сказал:

-- Туман... Очень.

-- Ты любишь туман?

Это древнее, давно забытое "ты", "ты" властелина к рабу -- вошло в меня

остро, медленно: да, я раб, и это -- тоже нужно, тоже хорошо.

-- Да, хорошо... -- вслух сказал я себе. И потом ей: -- О ненавижу

туман. Я боюсь тумана.

-- Значит -- любишь. Боишься -- потому, что это сильнее тебя,

ненавидишь -- потому что боишься, любишь -- потому что не можешь покорить

это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Да, это так. И именно потому -- именно потому я...

Мы шли двое -- одно. Где-то далеко сквозь туман чуть слышно пело

солнце, все наливалось упругим, жемчужным, золотым, розовым, красным. Весь

мир -- единая необъятная женщина, и мы -- в самом ее чреве, мы еще не

родились, мы радостно зреем. И мне ясно, нерушимо ясно: все -- для меня,

солнце, туман, розовое, золотое -- для меня...

Я не спрашивал, куда мы шли. Все равно: только бы идти, идти, зреть,

наливаться все упруже -- --

-- Ну вот... -- I остановилась у дверей. -- Здесь сегодня дежурит как

раз один... Я о нем говорила тогда, в Древнем Доме.

Я издали, одними глазами, осторожно сберегая зреющее -- прочел вывеску:

"Медицинское Бюро". Все понял.

Стеклянная, полная золотого тумана, комната. Стеклянные потолки с

цветными бутылками, банками. Провода. Синеватые искры в трубках.

И человечек -- тончайший. Он весь как будто вырезан из бумаги, и как бы

он ни повернулся -- все равно у него только профиль, остро отточенный:

сверкающее лезвие -- нос, ножницы -- губы.

Я не слышал, что ему говорила I: я смотрел, как она говорила, -- и

чувствовал: улыбаюсь неудержимо, блаженно. Сверкнули лезвием ножницы-губы, и

врач сказал:

-- Так, так. Понимаю. Самая опасная болезнь -- опаснее я ничего не

знаю... -- засмеялся, тончайшей бумажной рукой быстро написал что-то, отдал

листок 1; написал -- отдал мне.

Это были удостоверения, что мы -- больны, что мы не можем явиться на

работу. Я крал свою работу у Единого Государства, я -- вор, я -- под Машиной

Благодетеля. Но это мне -- далеко, равнодушно, как в книге... Я взял листок,

не колеблясь ни секунды; я -- мои глаза, губы, руки -- я знал: так нужно.

На углу, в полупустом гараже мы взяли аэро, I опять как тогда села за

руль, подвинула стартер на "вперед", мы оторвались от земли, поплыли. И

следом за нами все: розово-золотой туман; солнце, тончайше-лезвийный профиль

врача, вдруг такой любимый и близкий. Раньше -- все вокруг солнца; теперь я

знал, все вокруг меня -- медленно, блаженно, с зажмуренными глазами...

Старуха у ворот Древнего Дома. Милый, заросший, с лучами-морщинами рот.

Вероятно, был заросшим все эти дни -- и только сейчас раскрылся, улыбнулся:

-- А-а, проказница! Нет чтобы работать, как все... ну уж ладно! Если

что -- я тогда прибегу, скажу...

Тяжелая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью

раскрылось сердце широко -- еще шире: -- настежь. Ее губы -- мои, я пил,

пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза -- и опять...

Полумрак комнат, синее, шафранно-желтое, темно-зеленый сафьян, золотая

улыбка Будды, мерцание зеркал. И -- мой старый сон, такой теперь понятный:

все напитано золотисто-розозым соком, и сейчас перельется через край,

брызнет -- --

Созрело. И неизбежно, как железо и магнит, с сладкой покорностью

точному непреложному закону -- я влился в нее. Не было розового талона, не

было счета, не было Единого Государства, не было меня. Были только

нежно-острые, стиснутые зубы, были широко распахнутые мне золотые глаза -- и

через них я медленно входил внутрь, все глубже. И тишина -- только в углу --

за тысячи миль -- капают капли в умывальнике, и я -- вселенная, и от капли

до капли -- эры, эпохи...

Накинув на себя юнифу, я нагнулся к I -- и глазами вбирал в себя ее

последний раз.

-- Я знала это... Я знала тебя... -- сказала I, очень тихо. Быстро

поднялась, надела юнифу и всегдашнюю свою острую улыбку-укус.

-- Ну-с, падший ангел. Вы ведь теперь погибли. Нет, не боитесь? Ну, до

свидания! Вы вернетесь один. Ну?

Она открыла зеркальную дверь, вделанную в стену шкафа: через плечо --

на меня, ждала. Я послушно вышел. Но едва переступил порог -- вдруг стало

нужно, чтобы она прижалась ко мне плечом -- только на секунду плечом, больше

ничего.

Я кинулся назад -- в ту комнату, где она (вероятно) еще застегивала

юнифу перед зеркалом, вбежал -- и остановился. Вот -- ясно вижу -- еще

покачивается старинное кольцо на ключе в двери шкафа, а I -- нет. Уйти она

никуда не могла -- выход из комнаты только один -- и все-таки ее нет. Я

обшарил все, я даже открыл шкаф и ощупал там пестрые, древние платья:

никого...

Мне как-то неловко, планетные мои читатели, рассказывать вам об этом

совершенно невероятном происшествии. Но что ж делать, если все это было

именно так. А разве весь день с самого утра не был полон невероятностей,

разве не похоже все на эту древнюю болезнь сновидений? И если так -- не все

ли равно: одной нелепостью больше или меньше? Кроме того, я уверен: раньше

или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм.

Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.

...Как я полон! Если бы вы знали: как я полон!


Запись 14-я.


Конспект:


^ "МОЙ". НЕЛЬЗЯ. ХОЛОДНЫЙ ПОЛ.


Все еще о вчерашнем. Личный час перед сном у меня был занят, и я не мог

записать вчера. Но во мне все это -- как вырезано, и потому-то особенно --

должно быть, навсегда -- этот нестерпимо холодный пол...

Вечером должна была ко мне прийти О -- это был ее день. Я спустился к

дежурному взять право на шторы.

-- Что с вами,-- спросил дежурный. -- Вы какой-то сегодня...

-- Я... я болен...

В сущности, это была правда: я, конечно, болен. Все это болезнь. И

тотчас же вспомнилось: да, ведь удостоверение... Пощупал в кармане: вот --

шуршит. Значит -- все было, все было действительно...

Я протянул бумажку дежурному. Чувствовал, как загорелись щеки; не глядя

видел: дежурный удивленно смотрит на меня.

И вот -- 21.30. В комнате слева -- спущены шторы. В комнате справа -- я

вижу соседа: над книгой -- его шишковатая, вся в кочках, лысина и лоб --

огромная, желтая парабола. Я мучительно хожу, хожу: как мне -- после всего

-- с нею, с О? И справа -- ясно чувствую на себе глаза, отчетливо вижу

морщины на лбу -- ряд желтых, неразборчивых строк; и мне почему-то кажется

-- эти строки обо мне.

Без четверти 22 в комнате у меня -- радостный розовый вихрь, крепкое

кольцо розовых рук вокруг моей шеи. И вот чувствую: все слабее кольцо, все

слабее -- разомкнулось -- руки опустились...

-- Вы не тот, вы не прежний, вы не мой!

-- Что за дикая терминология: "мой". Я никогда не был... -- и запнулся:

мне пришло в голову -- раньше не был, верно, но теперь... Ведь я теперь живу

не в нашем разумном мире, а в древнем, бредовом, в мире корней из

минус-единицы.

Шторы падают. Там, за стеной направо, сосед роняет книгу со стола на

7280107154971155.html
7280156976661295.html
7280246676875585.html
7280343090240051.html
7280473882323175.html